Каюсь, как-то до этого не задумывалась о подобной рубрике — хотя можно и нужно было бы, филолог я или кто?) но вчера прочитала роман Ремарка «Время жить и время умирать» (с утра открыла — и не могла оторваться, пока книга не кончилась) — и он настолько неоднозначные впечатления оставил, что хочется их высказать и по возможности обсудить.
Главный герой — молодой немецкий солдат Эрнст Гребер. Повествование ведется от его лица — но при этом немного отстраненно. И это очень хорошо, потому что не получается в полной мере сочувствовать герою — да автор этого и не добивается. Эрнст не согласен с методами СС и не согласен с нацистами — но идет и убивает, и стреляет в пленных — потому что все равно их застрелят, что толку что-то делать?.. — и, пока все было хорошо, старается просто не задумываться о том, что что-то неправильно. Начинает размышлять, когда становится понятно, что фронт отступает (действие романа происходит в 1944 году). И, по сути, только когда под угрозой оказываются немецкие города. Перед тем, как ехать в отпуск, герой ведет несколько показательных диалогов с однополчанами. Читаешь их и понимаешь: пока самого тебя, лично тебя, не коснется беда — проще отводить глаза. Как-то ведь же живется. И как часто мы думаем именно так…

— Видишь, что мы там вытворяем? Представь себе, что русские то же самое устроят у нас, — что тогда останется?
— Дойдем до нашей границы, и надо заключать мир. Ничего другого не остается.
— Почему?
— Ты еще спрашиваешь? Как бы они не сделали с нами того же, что мы с ними. Понятно?
— Да. Ну, а если они не захотят заключать с нами мир?
— Кто?
— Русские.
Зауэр с изумлением уставился на Гребера.
— То есть как это не захотят! Если мы им предложим мир, они обязаны будут его принять. А мир есть мир! Война кончится, и мы спасены.
— Они прекратят войну, только если мы пойдем на безоговорочную капитуляцию. А тогда они займут всю Германию, и тебе все равно не видать твоей усадьбы. Об этом ты подумал?
Зауэр оторопел.
— Конечно, подумал, — ответил он наконец. — Но это же совсем другое дело. Раз будет мир, они больше ничего не посмеют разрушать.
Он прищурил глаза, и Гребер вдруг увидел перед собой хитрого крестьянина.
— У нас-то они ничего не тронут. Только у них все будет разорено дотла. И когда-нибудь им все же придется уйти.

Герой словно прозрел и понял, что все — ложь. Что все — неправда и неправильно. Приехав в отпуск в родной город, он увидел развалины своего дома — город бомбят. Он ходит по развалинам ищет родных или какую-то информацию о них. И опять же его одновременно жалко — и при этом есть ощущение некой справедливости. Оно меня даже испугало. Потому что не получается сочувствовать человеку, который находится в беде, и всем этим людям в этом городе — совсем не получается. И это, пожалуй, главное, о чем я хотела поговорить. Это нормально?

Впрочем, Гребер и сам это понимает. И, переживая о немке, потерявшей ребенка, он думает о сотнях русских женщин, также потерявших своих детей или погибших во врем войны по вине немецких солдат. Вина и ответственность народа — наверное, одна из главных тем книги.

— Я хочу знать, в какой степени на мне лежит вина за преступления последних десяти лет, — сказал Гребер. — И еще мне хотелось бы знать, что я должен делать.

Польман с изумлением посмотрел на него. Потом встал и подошел к книжным полкам. Он взял одну из книг, раскрыл и снова поставил на место, даже не заглянув в нее. Затем опять обернулся к своему гостю: — А вы знаете, какой вы мне сейчас задали вопрос?

— Знаю.

— Нынче за гораздо более невинные вещи отрубают голову.

— А на фронте убивают совсем ни за что, — сказал Гребер.

Польман отошел от книжных полок и сел. — Вы разумеете под преступлением войну?

— Я разумею все, что привело к ней. Ложь, угнетение, несправедливость, насилие. А также войну. Войну, как мы ее ведем — с лагерями для рабов, с концентрационными лагерями и массовыми убийствами гражданского населения.

Польман молчал.

— Я видел кое-что, — продолжал Гребер, — и многое слышал. Я знаю, что война проиграна и что мы все еще сражаемся только ради того, чтобы правительство, нацисты и те, кто всему виной, еще какое-то время продержались у власти и совершили еще большие преступления!

Польман снова изумленно посмотрел на Гребера.

— И вы все это знаете? — спросил он.

— Теперь знаю. А сначала не знал.

— И вам приходится опять ехать на фронт?

— Да.

— Это ужасно!

— Еще ужаснее ехать, когда все это знаешь и, быть может, уже становишься прямым соучастником. Я буду теперь соучастником, да?

Рассуждая с Элизабет — своей возлюбленной, нечаянно обретенной на пороге отчаяния в родном городе — о дальних странах, он понимает, что этой войной немецкий народ словно отрезал себя от всего мира.

— Жалко, что я не была тогда с тобой в Париже, — сказала она.

— Хорошо бы поехать туда вдвоем теперь, и чтобы не было войны.

— А нас бы туда пустили?

— Может быть. Мы же ничего в Париже не разрушили.

— А во Франции?

— Не так много, как в других странах, там все это шло быстрее.

— Может быть, вы разрушили достаточно, чтобы французы еще много лет нас ненавидели.

— Может быть. Когда война долго тянется, многое забывается. Может быть, они нас ненавидят.

— Мне хотелось бы уехать с тобой в такую страну, где ничего не разрушено.

— Не много осталось таких стран, где ничего не разрушено, — сказал Гребер. — Вино есть?

— Да, хватит. А где ты был еще?

— В Африке.

— И в Африке? Ты много видел.

— Да. Но не так, как раньше мечтал увидеть.

Элизабет подняла с пола бутылку и налила стаканы до краев. Гребер наблюдал за ней. Все казалось каким-то нереальным, и не только потому, что они пили вино. Слова таяли в сумраке, они утратили свой смысл, а то, что было полно смысла, жило без слов, и о нем невозможно было говорить. Сумрак был подобен безымянной реке, ее воды поднимаются и опадают, а слова плывут по ней, как паруса.

— А еще где-нибудь ты был? — спросила Элизабет.

— «Паруса, — подумал Гребер. — Где я видел паруса на реках?»

— В Голландии, — сказал он. — Это было в самом начале. Там много лодок, они скользили по каналам, а каналы были с такими плоскими и низкими берегами, что, казалось, лодки едут по земле. Они плыли совершенно беззвучно, а паруса у них были огромные. И когда в сумерках лодки скользили по лугам, эти паруса напоминали гигантских белых, голубых и алых бабочек.

— Голландия, — сказала Элизабет. — Может быть, мы могли бы после войны уехать туда? Пить какао и есть белый хлеб и все эти голландские сыры, а вечером смотреть на лодки?

Гребер взглянул на нее. «Еда, — подумал он. — Во время войны все представления людей о счастье всегда связываются с едой».

— А может, нас и туда уж не пустят? — спросила она.

— Вероятно, нет. Мы напали на Голландию и разрушили Роттердам без предупреждения. Я видел развалины. Почти ни одного дома не осталось. Тридцать тысяч убитых. Боюсь, что нас и туда не пустят, Элизабет…

Она помолчала. Потом вдруг схватила свой стакан и с размаху швырнула на пол. Он со звоном разлетелся вдребезги.

— Никуда мы больше не поедем! — воскликнула она. — Незачем и мечтать! Никуда! Мы в плену, нас везде проклинают и никуда не пустят.

Время жить, которое, казалось, наступило во время отпуска — точнее, было вырвано у уже пришедшей в город войны — быстро закончилось. Эрнст опять поехал на войну — только уже куда острее чувствуя себя соучастником всего этого. Распространено мнение, что солдат выполняет приказ — значит, он не виноват в том, что творит. Но действительно не виноват ли? Этот вопрос Ремарк также ставит перед читателем. И Гребер все сильнее склоняется к мысли, что — виноват. Каждый, кто допустил — виноват и соучастник. Но возможно ли жить с этими мыслями? Что с ними делать? Он продолжает воевать. Невероятно тоскливо, тошно и страшно сражаться за то, во что не верит, чудом спасаться от смерти.

В какой-то момент композиция романа закольцовывается. Как и в самом начале, в плен к немцам попадает 4 русских партизана — хотя последнее точно неизвестно, оружия у них не нашли. Надо дождаться решения от главного штаба — что с ними делать? Гребер вызывается посторожить пленников, спасая их от своего однополчанина, увлеченного нацистскими идеями, который хотел изнасиловать женщину, а остальных пустить в расход. Он в целом по-доброму к ним относится, размышляет даже — не отпустить ли их? Подворачивается случай. Отряду надо спешно уходить — наступают русские. Тот фашист прибегает к Греберу и предлагает убить пленников. Герой отказывается, убивает однополчанина и выпускает пленников. Те убегают… Но, убегая, достают откуда-то винтовку, и старик-партизан убивает Эрнста.
И мне опять одновременно жалко и не жалко его. Потому что, по сути, ему зеркально возвращается то, что он делал до этого. И потому что он выступает на стороне врагов моего народа. Но при этом он вызывает сочувствие… Я так и не смогла разобраться до конца с теми эмоциями, которые вызвала у меня книги. Но очень рада, что прочитала ее — и, наверное, это было очень вовремя и очень в тему моим размышлениям.

Насколько велика ответственность отдельного человека за происходящее в его стране? Как определить меру вины? Мне кажется, эти вопросы очень актуальны сейчас.

Напоследок еще одна цитата.

— Вы правы, — сказал Гребер. — Когда спрашиваешь другого — это все-таки попытка уклониться от решения. Да я, вероятно, и не ждал от вас настоящего ответа, на самом деле я спрашивал себя. Но иногда удается спросить себя, только когда спросишь другого.

Польман покачал головой.

— Нет, вы имеете право спрашивать. Соучастие! — вдруг сказал он. — Что вы в этом понимаете? Вы были юны, и вас отравили ложью, когда вы еще ни о чем не могли судить! А мы — мы видели и мы дали всему этому свершиться! Что тут виной? Душевная вялость? Равнодушие? Ограниченность? Эгоизм? Отчаяние? Но как могла так распространиться эта чума? Да разве я каждый день не размышляю об этом?

Книги Ремарка в Германии при Гитлере были запрещены, их сжигали. Сам писатель с 1938 года жил в Швейцарии, позднее переехал в США. Он был свидетелем двух войн — Первой и Второй Мировой. И, по сути, почти во всех своих романах пытается осмыслить и переосмыслить прошлое. «Время жить и время умирать» был опубликован в 1954 году, однако начал его сочинять писатель сразу после окончания Второй Мировой.

Ольга Краснова

Фото автора

 

Обзор книги. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать»
Метки:

Обзор книги. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать»: 2 комментария

  • 30.05.2017 в 14:39
    Постоянная ссылка

    Ольга , большое спасибо за такой красочный отзыв. Эмоции , который терзают вас после прочтения , полностью разделяю . Наверное стоит отметить пару моментов касаемо конкретно послевоенной Германии ( после Первой Мировой ) и уловок лживых политиканов. По поводу Германии . Вы согласны что после проигрыша в Первой Мировой ВОйны , Германия оказалась в роли загнанного в угол зверя? Победители на радостях наложили дикую контрибуцию , отжали территории и опустили тем самым уровень жизни населения на скотский уровень. Ну а когда терять нечего , то и отмахиваться начинают с невероятной жесьокостью и обреченностью. Берсерки , слышали о таких? Ну и естественно , на этом фоне различные радикальные течения набирают авторитет в геометрической прогрессии . Так и расцвел национал-социализм в Германии. Грамотное промывание мозгов , пропаганда , выпячивание грехов стран-соседей , поднятое знамя максимализма и в итоге вся страна в едином порыве вскидывает руку в приветствии Зиг Хайль! Я по жизни очень люблю слушать социальный рок . И у одной из групп есть очень показательная песня. Вот куплет :
    Снова кровь, опять теракт.
    Страшно жить – и это факт!
    И снова паника кидает людей,
    На почву для национальных идей.
    И снова рейтинги программ новостей
    Взлетают наверх.

    На фоне крови и слёз социальный психоз,
    Как реальный мотив встаёт во главе.
    И тут приходит герой и ведёт за собой
    И рождается миф в твоей голове..

    Самое главное , что большинство обывателей до си пор не поняли ( да и не хотят понимать) и не видят повторение этого сценария в новейшей мировой истории. Сейчас читаю Оруэлла «Скотный Двор» Книга написана в 1945 г и , вы знаете , читая первые 2 главы меня не отпускало впечатление , что речь идет о современной ситуации на Украине . Так страшно жить , анализируя и прогнозируя действия наших вождей!!!!!

    Ответить
    • 30.05.2017 в 19:47
      Постоянная ссылка

      Честно говоря, о жизни в Германии после Первой мировой знаю прискорбно мало — эта пара десятилетий как-то прошла мимо меня, только в общих чертах представление имею. Пожалуй, надо изучить вопрос серьезнее.
      А Оруэлл очень страшно актуален в принципе в наши дни:(

      Ответить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *